Неточные совпадения
Творчество национальных культур и типов жизни не терпит внешней, принудительной регламентации, оно не есть исполнение навязанного
закона, оно свободно, в нем есть творческий произвол.
Но какой смысл имеет это при сопоставлении того, что происходит во времени и осуществляется мировым
творчеством, как задача и внутренний
закон жизни, и того, что выше времени и самого бытия?
На Страшном суде человек, поставленный лицом к лицу с Христом и в Нем познавший истинный
закон своей жизни, сам сделает в свете этого сознания оценку своей свободе в соответствии тому «подобию», которое создано
творчеством его жизни, и сам различит в нем призрачное, субъективное, «психологическое» от подлинного, реального, онтологического.
Это открытие очень преувеличили и признали почти
законом, что в своей мысли и своем
творчестве человек всегда скрывает себя и что нужно думать о нем обратное тому, что он сам о себе говорит.
Проблема страшно осложняется еще тем, что кроме этики
закона и этики искупления есть еще этика
творчества, связанная с дарами человека и с его призванием.
Этика
творчества освобождает не всякие инстинкты, а инстинкты творческие, т. е. творческую энергию человека, которая скована запретами
закона.
Но этика
творчества порывает с миром обыденности и не хочет знать законнических запретов, она противопоставляет «образ» высшей жизни «
закону» данной жизни.
Никакой
закон не может его сделать существом, предпочитающим счастье свободе, удовлетворение и успокоение
творчеству.
Существуют три этики — этика
закона, этика искупления, этика
творчества.
Для этики
творчества свобода означает не принятие
закона добра, а индивидуальное
творчество добра и ценности.
Этика
творчества отличается от этики
закона и нормы прежде всего тем, что для нее нравственная задача есть неповторимо индивидуальная творческая задача.
Но
творчество, которое есть огненное движение из бездонной свободы, должно не только восходить, но и нисходить, и сообщать людям и миру то, что возникло в творческом прозрении, замысле, образе, подчиняться
законам реализации продуктов, мастерства, искусства.
И потому для этики
творчества свобода человека совсем другое значит, чем для этики
закона.
И
закон классического
творчества требует максимальной охлажденности.
Творчество есть благодатная энергия, делающая свободную волю свободной, свободной от страха, от
закона, от рефлексии и раздвоения.
Этика
закона и нормы не понимает еще творческого характера нравственного акта, и потому неизбежен переход к этике
творчества, этике истинного призвания и назначения человека.
Когда человек сознал себя свободным и творческим духом, он тем самым поставил разрешение трагических конфликтов жизни в зависимость от своей свободы и своего
творчества, а не от отвлеченного принятия однообразного, общеобязательного
закона.
Этика
закона есть по преимуществу этика социальная в отличие от личной этики искупления и
творчества.
Но
творчество во всех сферах, и в сфере чисто моральной, ибо есть моральное
творчество, говорит о том начале человека, на котором может быть построена иная этика, чем этика
закона и этика искупления.
Мы должны проследить три ступени этического сознания — этику
закона, этику искупления и этику
творчества.
Но настоящая свобода не есть свобода в исполнении
закона, а есть свобода
творчества нового,
творчества ценностей.
Эта энергия, это
творчество благодатны и изымают из власти
закона.
Этика
творчества исходит от личности, но направлена она не на личность, а на мир, в то время как этика
закона исходит от мира, от общества и направлена на личность.
Этику
закона нельзя понимать исключительно хронологически, она сосуществует с этикой искупления и этикой
творчества.
Поэтому отношение этики
творчества к инстинктам сложное и двойственное — она и освобождает инстинкты, подавленные
законом, и преодолевает их, борется с ними во имя высшей жизни.
Творчество стоит как бы вне этики
закона и вне этики искупления и предполагает иную этику.
И потому этика
творчества есть эротическая этика в отличие от этики
закона.
Правда, в государстве обнаруживается не только
закон, но и человеческое
творчество.
Так изначально определились внутренние двигатели философии: примат свободы над бытием, духа над природой, субъекта над объектом, личности над универсально-общим,
творчества над эволюцией, дуализма над монизмом, любви над
законом.
Приспособление
творчества к
закону создает искусство классическое, приспособление к искуплению создает искусство романтическое.
До конца времен не осуществится вполне
закон и не завершится искупление, но религиозная эпоха
творчества будет существовать с неисключенным
законом и неотмененным искуплением.
Истребление
творчества во имя добра, во имя
закона морали — страшная реакция, препятствующая исполнению Божественных предначертаний, задерживающая наступление разрешающего конца.
И это откровение человека в моральном
творчестве — всегда индивидуально-качественное, а не серединно-общее, где-то воссоединяется с моралью евангельской, с моралью св. Франциска, с индивидуальной поэзией новозаветной жизни, не знающей
закона.
В религиозные эпохи
закона и искупления была закрыта религиозная проблема
творчества.
И видно будет, что
творчество «культуры» было подменой
творчества «бытия» в эпоху
закона и искупления, когда творческие силы человека были еще подавлены.
Мировой переход к религиозной эпохе
творчества не может быть изменой
закону и искуплению.
Хаотический дионисизм все еще подсуден
закону, которому неподсудно
творчество.
Закон сохранения энергии материализм понимает как отрицание
творчества, как консерватизм бытия.
Закон начинает борьбу со злом и грехом, искупление завершает эту борьбу, в
творчестве же свободном и дерзновенном призван человек творить мир новый и небывалый, продолжать творенье Божье.
То, что началось в
законе, заканчивается в
творчестве.
И в морали можно вскрыть элементы
закона, искупления,
творчества.
Они не хотят внутренно-органически изжить
закон и искупление, чтобы перейти к
творчеству.
Закон отменяется
творчеством через искупление.
Государство, по существу своему не творческое, претендует быть абсолютным царством и становится врагом всякого творческого движения —
законом, изобличающим не грех, а
творчество.
Лишь не достигший высшего самосознания человек ищет оправданий
творчества в Священном Писании и священных указаний о путях
творчества, т. е. хочет подчинить
творчество закону и искуплению.
Искупление ведет от
закона к
творчеству.
Творчество по существу своему выходит из религиозной эпохи
закона и искупления, из Ветхого и Нового Завета.
Каноническое искусство никогда не было
творчеством в религиозном смысле этого слова; оно принадлежит дотворческой эпохе, оно еще в
законе и искуплении.
В откровении
творчества лишь окончательно будет осмыслено и осуществлено откровение
закона и искупления, ибо Христос, Логос мира, един и вечен.
Принудительное откровение
творчества как
закона, как наставления в пути противоречило бы Божьей идее о свободе человека, Божьей воле увидеть в человеке творца, отображающего Его божественную природу.